Добро пожаловать на познавательный портал о городе Тарту на русском языке: Тарту - Юрьев - Дерпт ۩
Понедельник, 22.07.2019, 21:20 Приветствую Вас Гость



Главная | Регистрация | Вход

Точное время
Погода
Меню сайта
3D-панорамы
Виртуальный тур по Тарту
Партнеры


Культурные события
Культурные события в Тарту

Культурные события в Эстонии
Билетная касса
Piletilevi.ee
Радио онлайн
Визы
в Эстонию

Посольство Эстонии в Москве
Генеральное консульство Эстонии в Санкт-Петербурге
Посольство Эстонии в Минске
Посольство Эстонии в Киеве


Оформление Визы в Эстонию

PONY EXPRESS визовый сервис


в Россию, Украину, Беларусь

Посольство России в Таллинне
Канцелярия консульского отдела посольства в Тарту
Посольство Республики Беларусь в Эстонии
Посольство Украины в Эстонии

Обзор СМИ
Tartu Postimees

Информационный портал Delfi

День за Днем

Столица
Контакты


Копилка - помощь сайту

Анализ веб сайта

БАЛЬТАЗАР РУССОВ

ХРОНИКА ПРОВИНЦИИ ЛИВОНИЯ

CHRONICA DER PROVINTZ LYFFLANDT


Доброе старое время в Ливонии.

Управление и быт орденских магистров, епископов, каноников и дворянства, как я видел и испытал от времен Газенкампа до правления последнего магистра, были следующего рода:

После того как Ливония была приобретена прежними старыми магистрами, епископами и немцами, покорена и с самого начала занята многими немцами, а затем в ней было построено много городов, местечек, замков и крепостей, для большей безопасности от врагов, а также после того как Вольтер ф. Плетенберг одержал победу над московитами и заключил продолжительный мир, так что ливонцам на много лет нечего было бояться войны, тогда, чем дальше, тем больше изо дня в день как между правителями, так и подданными, стали распространяться большая самоуверенность, праздность, тщеславие, пышность и хвастовство, сластолюбие, безмерное распутство и бесстыдство, так что нельзя вдоволь рассказать или описать всего. Некоторые орденские магистры, ради добрых праздных дней (из праздности), впали в такой разврат, что стыдно о том и вспомнить. О их наложницах нечего и говорить, так как это не считалось у них стыдом: подержавши у себя наложницу некоторое время, они выдавали ее замуж, а себе брали другую новую.

Точно также бывало и у епископов и каноников. Если наложница какого-нибудь епископа старела или больше не нравилась ему, то он выдавал ее замуж за какого-нибудь безземельного (бедняка), подарив ему в приданое мельницу или участок земли, и несколько раз брал себе новую девку (friche Dime) и опять выдавал ее замуж. Точно также поступали каноники и аббаты. И когда один ревельский каноник, Иоанн Бланкенберг, привез свою законную жену из Германии в Ревель, то он не осмелился признаться епископу и другим каноникам, что она с ним венчана, но должен был говорить, что она его наложница и служанка. И когда это узнал другой человек, то Иоанн Бланкенберг дал ему откормленную свинью, чтобы только тот не разглашал, что у него законная жена, так как это считали у святых католических мужей большим позором и грехом.

Если же все орденские сановники, епископы и каноники, будучи начальством, хранителями душ и пастырями овец, вели такую жизнь и сами играли в кости, то и их подданные, дворяне и не дворяне, могли открыто вести ту же игру; это позволялось у старых и молодых безо всякого страха. И этих женщин все называли не непотребными женщинами, а хозяйками (Meierinnen) и жещинами, внушающими мужество (Muthgeberinuen). Порок, наконец, стал на столько обыденным, что многие не считали его более грехом и стыдом, и многие знатные люди тотчас же после смерти своих жен, не горюя долго, брали себе новых хозяек, и хозяйничали с ними до тех пор, пока опять не заменяли их другими. Многие же уважали своих наложниц больше, чем законных жен, что причиняло последним не мало огорчений.

А когда этот порок распространился повсеместно, то и некоторые евангелические священники внутри страны не стыдились держать, подобно другим, наложниц или хозяек. В то время во всей стране не было ни одного супер-интендента, который обратил бы внимание на подобные грубые пороки. И многие церковнослужители мало заботились о поучениях и проповедях и ничего больше не делали, как только разъезжали от одного кирхшпильного юнкера (приходского помещика) к другому и от одного свободного жителя к другому, разъезжали между крестьянами, и заставляли хорошенько себя угощать. Который же церковнослужитель был веселым человеком, умел шутить и умел устроить веселый пир и говорить, как им нравилось слушать, тот был настоящим проповедником (пастором) для этого народа. Поэтому между ливонскими проповедниками были в то время многие, которые не осмеливались обличать грубые пороки. И никогда здесь в стране не видели или не слышали, чтобы наложничество или нарушение супружеской верности было наказываемо орденскими чинами, епископами или дворянством.

Единственное наказание разврата встречалось однако у братьев конюших или слуг орденских сановников. Если кто-нибудь из них подлежит наказанию за разврат, то его сейчас же все братья-конюхи с трубами и барабанами везли из замка по всему городу и по площади до ворот города и затем во всем платье, подвязках и башмаках бросали в колодезь и совершенно мочили, и таким образом стыдили перед всем народом. Затем его вели совершенно мокрого опять при звуках труб и барабанном бое по тем же улицам и переулкам в замок, где фохт конюших братьев (один из самых старых слуг) и давал ему разрешение (отпущение греха).

Еслиже правители, епископы и каноники и другие немцы, которые лучше должны бы были знать, что они делают, погрязли в упомянутом грубом пороке, то и неразумным туземцам не было стыдно погрязать в подобном распутстве, вести содомский и эпикурейский образ жизни, хуже которого не встречалось ни у какого народа во всем христианстве. Большая часть туземных крестьян ничего не знала о брачной жизни. Ибо, если у крестьянина жена была больна, или состарилась, или больше не нравилась, то он мог прогнать от себя эту женщину и взять вместо нее другую. И если кто либо спрашивал у крестьян или укорял их, зачем они не живут в супружеетве, то они отвечали: «Это старый ливонский обычаи—и отцы наши делали точно то же». Некоторые говорили, что те, которых не венчали с их женами перед алтарем, едят точно также, как и законные супруги. Некоторые говорили: «Делают же так наши господа и дворяне, почему же бы нам того же не делать?» Некоторые говорили также, что это не их вина, если они не живут в супружестве, а вина помещиков, которые на это не обращают внимания. Причина же по чему помещики не обращают внимания, по их мнению, та, что помещики, после смерти родителей, легче могут отстранять от отцовского наследства незаконнорожденных крестьянских детей и присвоивать себе все их имения и движимые имущества.

Что-же касается до обыденной жизни и занятий орденских братьев, каноников и дворянства, то в те времена вся жизнь их проходила не в чем либо другом, как в травле и охоте, в игре в кости и других играх, в катанье верхом и разъездах с одного пира на другой, с одних знатных крестин на другие, с одного вака на другой, с одной ярмарки на другую. И очень мало можно было найти людей, годных для службы где либо вне Ливонии при королевских или княжеских дворах, или на войне.

После того как здесь упомянуто о ливонских пирах, крестинах, ваках и ярмарках, то прилично также вкратце рассказать, как они некогда происходили здесь в стране.

Вопервых, если предстоял дворянский пир или свадьба, то уже за четверть года приглашались, большею частью письменно, дворяне изо всех ливонских земель в тот город или местечко, в котором назначалось быть пиршеству. И хотя дворянские усадьбы в Ливонии были велики, но они для таких больших съездов оказывались малыми, почему дворяне справляли свои пиршества всегда в городах и больших местечках, где были выстроены обширные гильдейские дома именно для таких пиршеств. Дворяне не довольствовались трубачами и музыкантами одного города, но нанимали военную музыку (литаврщиков) у властителей страны и трубачей из других городов. Когда же приезжали невеста и жених со всеми зваными гостями, то в суботу накануне всего большего собрания устраивался богатый пир и ужин. Перед ужином все общество в двух партиях, одной со стороны жениха и другой со стороны невесты, великолепным цугом ехало в поле, где большие и тяжелые жеребцы и легкие кони, украшенные золотыми цепями и перьями и другими уборами, должны были гарцевать и танцевать под седоками. Из этих коней каждый стоил больше девяти ластов ржи и не был годен больше ни к какому делу, как только к подобному хвастовству. И когда собирались в поле, то старейший из дворян держал речь и благодарил всех собравшихся знатного и низкого происхождения за то, что они прибытием своим почтили жениха и невесту, и вместе с тем ласково просил, чтобы они окончили эту христианскую свадьбу при всеобщем веселии. И что если кто либо имеет вражду с другим, то чтобы он не вспоминал о ней здесь. Кто согласен поступить так, тот должен поднять руку и обещать это. Тогда они все поднимали руки и давали обещание и держали слово до тех пор, пока не получали пива. Затем они снова ехали в город при барабанном бое и звуке труб с большой стрельбой и шумом, будто выиграли большую битву или взяли крепость. И когда они возвращались в город, то должны были два раза проехать чрез весь город, где невеста со своими подругами, украшенная жемчугом, золотом и вызолоченными тканями, а также и высокой короной до того, что вследствие большой тяжести она едва могла держаться на ногах, должна была смотреть на всадников с высокого гильдейского крыльца. Наконец, обе партии разделялись и затем по всему городу, по всем улицам, скачкой и бегом доказывали свое рыцарство. Затем каждый отправлялся в свое пристанище, снимал сапоги и шпоры и отправлялся в гильдию и там веселился до полуночи. В следующее воскресенье жениха с невестой, с военными барабанами и трубами, с большими свечами и факелами, великолепно и пышно провожали в церковь, где органисты и канторы (певчие) — конечно, не без подарков — не мало старались. После проповеди, жениха и невесту вели к алтарю, где пастор почти полчаса не мог добиться от невесты: «да». После венчания, новобрачных с одинаковою пышностью и великолепием вели из церкви назад в гильдию, где снова был приготовлен великолепный пир и обед. Тотчас после пира или обеда, без благодарности или хвалебных песней, гости начинали танцевать и ухаживать за дамами, и не было недостатка ни в пьянстве, ни в излишестве. И дворовые кнехты иди слуги (Hofsknechte) в Ливонии имели право, как дома, так и в чужом месте, не стоять перед своими помещиками или прислуживать им — это должны были делать только юнги (мальчики) — сами же слуги садились за особенный стол и требовали угощать их подобно помещикам. Тут то происходило безмерное пьянство, особенно у слуг орденских и дворянских, тут то один перед другим выпивал половину или целый ласт (пивная мера) маленьких кубков с пивом один за другим, и держал все один кубок у рта и поливал в него пиво из других кубков, пока не выпивал их всех залпом. Точно тоже должен был делать и его соперник, если не хотел, чтобы тот всадил ему в живот короткий кинжал. Такое пьянство не происходило без того, чтобы не проливали очень много пива; гильдейский пол становился совершенно мокрым от пролитого пива, так что нужно было везде настилать сена, если хотели стоять на полу, ходить или танцевать. Кто мог наилучше пить и бражничать, драться, колоть и бороться, ругаться, проклинать и призывать на других чуму, тот считался первым молодцом и его сажали выше всех и почитали его больше всех. Когда все напивались до безумия, тогда начинали бороться, драться и колоть друг друга, не только на улице и в сенях, но и в самой гильдии, где сидели женщины и девушки, и все должны были вскакивать на высокие столы и скамейки. Тогда они хватались за чаши, которые были величиной с боевой меч и которые можно было удержать только обеими руками. Тогда многие рассекали головы и отрубали руки, так что цирульникам приходилось работать день и ночь. Неприлично здесь описывать все то, что происходило к оскорблению целомудренных ушей и глаз юношей, как то: убийства и тому подобные ужасы.

В следующий понедельник новобрачных опять вели в ближайшую церковь. Там им говорилась проповедь о браке. После проповеди, когда органисты и канторы кончали пить, они снова отправлялись в гильдию, где гости как накануне снова веселились.

После свадьбы городским кабакам и винным погребам было много дела, пока гости все разъезжались. А так как на помещичьих свадьбах все должно было быть великолепно и всего вдоволь, то невероятно, сколько на одной свадьбе съедалось откормленных быков, овец, свиней, гусей, кур, индюков, дичи и рыб, и сколько мер выпивалось пива. Однако, смирение свое они вывязывали тем, что не ели серебряными ложками и не пили из серебряных или оловянных кубков.

Подобным же образом праздновали дворяне и крестины. Если у кого нибудь из дворян рождалось дитя, то он должен был нанимать особенного писаря, который за шесть недель до крестин обязан был писать приглашения ко множеству дворян и орденских братьев в гости и в кумовья. И когда в суботу гости охотно съезжались, то начинался христианский пир, как его называли, и веселились до полуночи. В следующее воскресенье, пастор говорил проповедь, а после проповеди крестил дитя, причем была целая куча кумовей. А когда кончался обряд крещения, тогда приготовлялся великолепный обед и пир; тогда сходились все, и помещики, и слуги, и их хорошо угощали и ухаживали за ними. После обеда только начинали настоящим образом пить, петь и танцевать с радостью. И кто из молодых людей и наилучше мог работать голосом и выделывать трели в непристойных песнях, того больше всех любили и почитали, и эти непристойные песни со всего света собирались в Ливонии, где их очень уважали, и все, старые и молодые, усердно занимались ими. В таких собраниях на крестинах и других семейных праздниках слышались очень странные речи, как у дворян, так и слуг. Слуги (кнехты) всегда желали войны и тревог, и обыкновенно говаривали при попойках: «Тут не обращают внимани1я на доброго молодца: еслибы Господь дал хорошую войну, тогда добрый молодец был бы всем мил и приятен!» И все говорили: «Сохрани нас Господи от немецкой войны, русские же нам не страшны!» Дворяне, подвластные епископам (епископские вассалы), любили болтать об орденской власти и говорили открыто: «Орденские попы никуда не годятся; если бы у нас был немецкий князь, гораздо лучше было бы в стране». А приверженцы ордена говорили им в ответ: «У нас господа добрые и желанные, с ними мы вместе сидим за столом, едим и пьянствуем с ними; и если мы которого нибудь ударим кувшином по голове, то на другой день мы все-таки будем добрыми друзьями; при немецком князе того не было бы!»

В Ливонии существовал так же старый обычай: когда дворяне съезжались или встречались в городах, дворах и селах, то они дружески приветствовали друг друга поцелуями. Поэтому если настоящему дворянину встречалась толпа женщин и девушек дворянок, то, по старому ливонскому обыкновению, он не мог, да и не хотел бы проходить мимо, но одну за другою обнимал и целовал; и когда одна толпа женщин проходила мимо и подходила другая, то он и с этими должен был делать то же, и так далее. Это обыкновение впоследствии совершенно уничтожилось во время продолжительной московитской войны.

Все деревни помещиков и дворян были разделены на ваки (округи, по эстонски вак — мера хлеба). Больших и богатых деревень приходилось по одной или по две в ваке, а маленькие и бедные деревни соединялись по нисколько вместе в один вак, так что у каждого помещика и дворянина было несколько ваков по числу его деревень. И каждый вак должен был ежегодно устраивать для своего господина или помещика (юнкера) приличное пиршество, к которому должны были собираться все крестьяне и батраки, принадлежавшие к ваку, чтобы платить господину или помещику ежегодную подать или дань. Орденские братья начинали собираться по вакам с Михайлова дня; туда отправлялась также вся их дворня со всеми окрестными дворянами и батраками, немцами и не Немцами. А когда была уплачена дань, тогда начиналась разгульная жизнь во всю ширину. Тут только начиналось ливонское искуство, рыцарские игры и добродетели. Тогда выносились большие деревянные чаши, называемые каусами (по эстонски каус — чаша) такой величины, что в них можно было купать детей; двое пили в перегонку с двумя другими и так далее не только из одних каусов, но и из больших и маленьких чаш, пока у пьющих не мутилось в глазах и они более не видели друг друга; а кто оставался последним и перепивал всех остальных, того на другой день провозглашали храбрым героем и его почитали и славили, будто он покорил какую землю. Другие же, которые не хотели превозносить его, говорили, что он пил не честно, но с хитростию, или что у него были хорошие помощники, иначе ему не достались бы честь и слава. Тогда они снова начинали бороться с большими и малыми каусами, и всякий изо всех сил старался выказать себя рыцарем и приобресть награду. Встречались там и дворянские мальчики, лет по 14, которые, по примеру старых, пили также на перерыв один перед другим из половинных и целых кубков и кружек с крышками и упражнялись в этом искустве. Этот праздник ваков продолжался по всей земле с Михайлова дня до Рождества у всех орденских сановников, правителей и дворян. Затем начинались свадьбы, которые обыкновенно происходили между Рождеством и масляницею ради санной дороги: зимой легче было ездить из близких и дальних мест, чем летом.

Летом же усердно разъезжали по всем годовым храмовым праздникам, на которые сосед, зять и друг непременно являлся к другому; и к храмовному празднику все крестьяне и батраки кирхшпиля запасались добрым пивом, и считалось не малым стыдом, если и самый беднейший крестьянин не варил пива к храмовному празднику. Несколько ластов (мер) пива привозилось также на продажу к церкви ко времени сбора крестьян. Когда-же крестьяне съезжались в суботу накануне праздника из за нескольких миль большими толпами со своими женами, служанками и слугами, то они тотчас же начинали пьянствовать и веселиться под свои волынки, гуденье коих вечером слышно было за целую милю, и это продолжалось всю ночь до светлого утра. А когда начиналась проповедь, крестьяне полупьяные приходили в церковь и там так болтали и галдели, что пастор от их крика не мог ничего ни слышать, ни видеть. Затем, когда они тем-же путем как пришли, уходили из церкви, тогда снова начиналось пьянство, танцы, пение и скачка, так что можно было оглохнуть от их крика, пения женщин и служанок, а также от звука многих волынок. Так все время праздновали простые крестьяне и слуги, не без раздора, брани, убийства и других грубых пороков, греха и стыда; но помещики, безземельные немцы и ненемцы, составлявшие нечто особенное, возвращались со своими гостями в дома и несколько дней веселились между собой. И эти храмовые праздники происходили не только в апостольные, но и в праздники Богородицы и Всех Святых.

Невозможно также описать вкратце, что за ужасные вещи делались на Иванов день. В три ночи на Иванов день, на Петра и Павла и в день посещения девою Мариею Елисаветы, во всех городах, местечках, дворах и деревнях, не исключая ни одного, по всей земле только и виднелись что костры, вокруг которых с полным веселием плясали, пели и скакали и не жалели больших волынок, которые были в большом употреблении во всех селах. К тому же большие безобразия происходили в часовнях св. Витта и остальных часовнях, а также на крещение св. Иоанна в монастыре св. Бригиты, по причине отпущения грехов, так как к этому времени из дальних местностей собирались в большой толпе множество немцев и чужеземцев. Ненемецкие крестьяне собирались туда ради отпущения грехов и идолопоклонства, а также и суеверия; немцы же дворяне ради своих беглых крестьян, которых хотели розыскать и накрыть там, а бюргеры с различным народом из города ради большего торжества, ежегодно происходившего там. Туда привозили также много мер пива из города Ревеля и изо всех окрестных шинков и деревень. А когда крестьяне и их жены и служанки приносили на алтарь свои жертвы восковыми свечами, лошадьми, быками, телятами и овцами, сделанными из воску, чтобы тем получить благодать, здоровье или обилие скота, то женщины три раза вертели над головой шиллинг или пфеннинг, а затем бросали его также на алтарь и отходили прочь. И когда они таким образом совершали свое мнимое богослужение, то ни один человек не может достаточно поварить тому, что за эпикурейский образ жизни вели они, какое там происходило пьянство, пляски, скачки и пение, и какой ужасный шум шел от больших волынок, собранных там со всей земли, а также что там происходил за разврат, разгул, побоища и убийства со всеми безобразиями идолопоклонства.

Невозможно, чтобы на горе Венеры вели более эпикурейскую жизнь, чем здесь, при этом отпущении и богомольи, вели идолопоклонники крестьяне; не смотря на то, они были в безумной уверенности, что подобное безчинство составляет особенно приятную Богу службу и что этим они заслужат у Бога большую милость. Такое идолопоклонство и безбожие происходило не только в монастыре св. Бригиты, но и во всех монастырях и часовнях по всей стране.

Хотя всемогущий Господь милостиво наделил Ливонию истинным и чистым учением святого Евангелия с помощью аугсбургского исповедания, однако, во многих местностях Ливонии находилось не много людей, знавших что-либо о слови Божием и о хождении в церковь: их главное внимание обращалось, особенно у крестьян и батраков, на то, чтобы каждое воскресенье один сосед ехал к другому, у которого было хорошее пиво, за милю или за две, и веселился бы там все воскресенье, а также и понедельник. Причины же, почему они впали в такое тунеядство и презрение к хождению в церковь, следующие: Вопервых, во всей стране не было ни одной хорошей школы, которая давала бы простых священников, знающих местный ненемецкий язык, почему церкви, не исключая школ, много лет стояли пустыми и распадались. Во вторых, если при церкви и был пастор, то он обыкновенно был иностранец и не знал туземного языка и говорил проповеди немцам по немецки, ненемецкие же крестьяне не понимали его. Поэтому, они никогда не приходили в церковь и приучились к тунеядству, но все-таки должны были платить жалованье пастору, между тем как немцы давали ему ежегодно каждый только один окорок. В третьих, орденские братья и епископы через-чур мало заботились о спасении душ и благосостоянии бедных крестьян, говоря, что Ливония не их отечество, и заботились только о том, чтоб иметь всего вдоволь на свои дни.

Так как славным ленивым дням (праздникам) в Ливонии в то время не виделось ни конца, ни меры, то не мало расходов выходило на них ежегодно. А хотя Ливония довольно плодородна всяким хлебом и в то время всегда сеяли и жали больше ячменю, чем ржи, не смотря на то, каждый год можно было вывозить на кораблях несколько тысяч мер ржи, не производя дороговизны в страна и даже не замечая нужды в вывезенной ржи, но нельзя было тронуть ни одной меры солоду или ячменю, так как его потребляли на месте: многие дворяне ежегодно употребляли на своем дворе больше двадцати ластов солоду. Случилось, что один старый ливонский дворянин, которому управляющий записал в годовой счет восемь ластов солоду, очень удивился тому, что его вышло не больше, и сказал, что хотя он и состарился, но не поверил бы, что ему на целый год хватить так мало солоду, как в этом году. И на этой, а также и на многих других усадьбах был особенный двор, на котором каждую неделю убивали большего вола и много овец, ягнят, кур и гусей, и сковорода или котел целый год никогда не сходили с огня. Такое обыкновение было у многих дворян, имевших от 80 до 100 крестьян. В домах же орденских братьев, у которых доходы были больше, все было гораздо на большую ногу; там даже от простых конюхов или слуг погреб никогда не запирался, они же день и ночь так пьянствовали, что весной их умирало целые кучи. И если кто-либо, дворянин или недворянин должен был идти в замок по своим делам, тому и думать нечего было вернуться домой трезвым, а не пьяным. Считалось честью и славой у ливонских дворян угощать крепкими напитками и быть гостеприимными у себя дома ко всем, высокого и низкого происхождения; этому примеру следовали также и подданные, так что, наконец, пьянство и роскошь не считались более пороком, а честью и добродетелью; у знатных людей поэтому усердно заботились об угощениях, так что, наконец, во всех землях в то время лучшей похвалой ливонцев было то, что они славные пьяницы, о чем и упоминается во многих историях. И хотя всемогущий Господь ничего не забыл даровать ливонцам и украсил их добрыми дарами тела и духа, но большая часть из них употребляла во зло эти дары неумеренным обжорством и пьянством, пышностью и тунеядством. В больших собраниях не слышно было у них разговоров о важных предметах или переговорах, но только о зайцах, лисицах, собаках и борзых и о других бесполезных предметах, а некоторые из них хвалились, что у них столько собак и борзых, что на них ежегодно выходит шесть или семь ластов хлеба.

Каков был быт и образ жизни бюргеров в городах, нужно также вкратце упомянуть здесь. Бюргеры и купцы в городах также не мало упражнялись в изобилии, тщеславии, роскоши и хвастовстве. И если должна была происходить свадьба какого-нибудь купца, то она непременно назначалась в воскресенье, а свадьба в будний день повела бы, по их мнению, за собой большие оговоры, позор и стыд. А когда свадьба была назначена, тогда на пир приглашалась вся община, а также и все чужеземные купцы. После того как жениха и невесту с торжественной процессией провожали в церковь и обратно в большую гильдию, то сейчас же на обед подавались превосходные кушанья, которые запивались вином и пивом. Там можно было видеть много сокровищ в виде серебряных ложек, кубков и стоп. Но после обеда серебряная посуда тотчас же убиралась; тогда опять доставали большие и маленькие оловянные кувшины, из которых один в изобилии наливал другому. После обеда и хвалебного пения начиналась пляска до ужина. На послеобеденную проповедь мог тогда идти, кому хотелось. После ужина опять начинались танцы и пьянство до полуночи. На этих свадьбах очень тщеславились великолепными нарядами и уборами. У знатнейших кафтаны были подбиты мехом рыси, леопардов и куниц, а у простых — волчьим и лисьим мехом. У женщин не было также недостатка в серебряных и вызолоченных головных уборах, каждый весом в более чем две лотовые марки, и в золотых и серебряных, вызолоченных шейных цепочках, увешанных драгоценными вещами, и в серебряных и вызолоченных поясах вместе с вызолоченными сумками, всего весом более 60 лотов, а также во множестве дорогих золотых кольцах, пуговицах и шнурках, а у девушек — в серебрянных и вызолоченных и жемчужных головных перевязках, и во многих больших и толстых запонках и пряжках, весом в несколько лотовых марок, и в больших поясных цепочках и сумках около тридцати лотов весом, и в больших четках, украшенных разными драгоценностями; всем этим была украшена каждая женщина и девушка. И если кому нибудь захотелось бы приобресть серебро и золото, носимое на свадьбах женой и дочерью простого бюргера того времени, то он мог бы вести значительную торговлю на эти деньги и без нужды питаться ими с женой и детьми.

В летние дни забавой и препровождением времени у бюргеров было то, что при наступлении летних дней между Пасхой и Троицей, гильдия и общества одно за другим стреляли в птицу; это происходило так, что прострелившего птицу в прошлом году и называемого старым королем, вели в воскресенье после обеда при звуках труб и длинной процессией всех гильдейских братьев между двумя старшинами общины в поле к птичьему столбу; все жители, и стар, и млад, отправлялись туда смотреть на эту забаву не безопасную от железных стрел, которые многих ранили. После того как они полдня стреляли в птицу и, наконец, сбивали ее, тогда немедленно новому королю с большим торжеством всякий желал счастия и благополучия. Не малая радость была тогда у друзей короля и у тех, которые держали за него пари и выиграли. Вскоре после того нового короли вели с трубами и прежней процессией всех гильдейских братьев между двумя старшинами из общины по всему городу в гильдию. В городе перед всеми дверьми стояло множество народу, мужчин, женщин и девушек, детей и всякой челяди, которые смотрели на нового короля с большим удивлением и радостию. Король должен был нести в руке серебряную птицу на шесте, а его стальной лук вместе со стрелой, которой он свалил птицу, несли высоко перед ним. Когда же они приходили в гильдию, где все было великолепно приготовлено, их жены и дочери уже находились там для пира. Тогда королю выбирали в королевы одну из самых красивых девушек, которая должна была все время сидеть и танцевать только с ним, не смотря на то, был ли он женат или нет. И такой праздник птичьего столба продолжался три воскресенья подряд после Пасхи, поэтому и проповедники (пасторы) праздновали время после обеда в эти три воскресенья, так как всякий охотнее шел к птичьему столбу, чем в церковь.

На Троицу бюргеры и подмастерья справляли май и выбирали из своей среды майского графа, который мог бы по своему состоянию наилучше угостить их, и с большим великолепием ввозили его в город. Подобный майские графства производились впоследствии всеми в каждое летнее воскресенье, не без многократного легкомыслия. В некоторых веселых местностях были устроены особые птичьи столбы, где молодые орденские братья, бюргеры и подмастерья в целое лето каждое воскресенье стреляли птицу ради какой нибудь драгоценности; много народу, молодого и старого, кучами собиралось, чтобы смотреть на подобную забаву, и таким образом проводили воскресенье.

В то время как эта стрельба в птиц была в большом уважении у молодых орденских братьев, бюргеров и купеческих прикащиков, дворяне стали также заниматься этой забавой и строить птичьи столбы у своих приходских церквей не задолго до перемены в Ливонии, многие приезжали туда на Троицу за 10 миль ради птичьего столба и более заботились о стрельбе в птиц, чем о слове Божием. Между тем, как они стреляли в птиц, в доме пастора устраивался знатный пир, на котором они смеялись над своей стрельбой и веселились.

Бюргеры также и в зимнии дни, около Рождества и масляницы, не мало роскошествовали в своих гильдиях, а ремесленники — в своих компаниях. А когда кончалось пьянство у подмастерьев, то они в посту брали большую ель, обвешанную розами, ставили ее на базаре и поздно вечером отправлялись к ней с  толпами женщин и девушек, сначала пели и обвивали дерево, а затем зажигали его, так что в темноте оно ярко горело. Затем подмастерья хватали друг друга за руки и попарно скакали и плясали вокруг огня, а фейерверкеры должны были пускать ракеты ради хвастовства. И хотя это строго обличалось пасторами, но они мало обращали на то внимания. Не было также ни конца, ни меры катанью на каруселях с женщинами и девушками, и днем, и ночью, часто на зло и печаль пасторам, обличавшим подобные вещи.

Эта упомянутая большая роскошь ливонцев была очень на руку московитам; пока ливонцы вели такой образ жизни, московиты во время обдумывали свои выгоды, в изобилии запасались орудиями, порохом и свинцом и разными военными припасами и выписывали одного оружейного мастера из Германии и Италии за другим. И хотя ливонцы хорошо знали о том, но они совершенно утопали в роскоши и беспечном пьянстве, так что не обращали на то внимания, но даже в изобилии открыто и тайно доставляли русским медь, олово и друие товары, послужившие им при занятии Ливонии, что известно всему свиту.

Все это рассказано здесь не для того, чтобы кто либо думал, что в то время между всеми ливонцами, дворянами и не дворянами совсем уж не было умных людей и богобоязливых христан. Напротив! Здесь в самом деле было много добрых людей между всеми сословиями, которые не находили никакого удовольствия в упомянутом образе жизни. Некоторые дворяне, ради спасения душ и блаженства своих бедных крестьян, держали при своих дворах на собственные средства и жалованье пасторов, знающих ненемецкий язык, которые должны были каждое воскресенье обучать крестьян и челядинцев катехизису. И многие добродетельные вдовы и матроны дворянки ие стыдились, за неимением пастора при церкви, читать своим крестьянам и челяди в своих дворах пять частей катехизиса на туземном наречии и убеждать их всех жить в страхе Божием. Некоторые посылали также своих детей в высшие школы и княжеские дворы далеко в Германии и открыто говорили, что никому не советуют держать своих сыновей долго в Ливонии, так как дома они ни чему не учатся, и если бы даже и выучились, то дитя, воспитанное дома, похоже на быка и неопытно, хотя бы и было очень способно.

Многие дворяне говорили также, что сколько-бы у них ни было сыновей, они ни одного не оставят при ceбе, но пошлют их к королевским, курфюрстским и княжеским дворам; такие дворы составляют благородные воспитательные школы, где гофмейстер и маршалы назначены, чтобы смотреть за придворными людьми; там молодые люди могут научиться дисциплине и почтительности. Здесь же в стране они научаются только пьянству, роскоши и другим порокам; таковы были благородные речи и добродетели. Эти люди хорошо видели и чувствовали ошибки, немощи и недостатки бедной, извращенной Ливонии, но ничего не могли сделать против большинства, взявшего верх.

Здесь не говорится также о тех, которые родились или были детьми во время перемены и разрушения Ливонии, и незнакомые со старым бытом и образом жизни выросли в продолжительной войне и долгой привычкой, ежедневным опытом и упражнениями стали такими добрыми войнами против московитов, каких во всем свете нельзя лучше пожелать или найти. Но здесь говорится о старом ливонском быте, преданиях и жизни, которую вели задолго до упомянутого времени в продолжительном мире и большем богатстве и благосостоянии, о жизни, взявшей совершенно верх незадолго до nepeмены старых ливонских правителей.


Язык сайта
Новости сообщества
Наши проекты
Поиск по сайту
Поиск по сайту www.dorpat.ru
Телепрограмма
Вход на сайт
Радиостанции Тарту
Радиостанции Тарту
Праздники Эстонии
Праздники Эстонии
Статистика сайта


Участник Премии Рунета 2012
Яндекс.Метрика

Каталог@Mail.ru - каталог ресурсов интернет


www.copyright.ru