Добро пожаловать на познавательный портал о городе Тарту на русском языке: Тарту - Юрьев - Дерпт ۩
Вторник, 18.06.2019, 03:44 Приветствую Вас Гость



Главная | Регистрация | Вход

Точное время
Погода
Меню сайта
3D-панорамы
Виртуальный тур по Тарту
Партнеры


Культурные события
Культурные события в Тарту

Культурные события в Эстонии
Билетная касса
Piletilevi.ee
Радио онлайн
Визы
в Эстонию

Посольство Эстонии в Москве
Генеральное консульство Эстонии в Санкт-Петербурге
Посольство Эстонии в Минске
Посольство Эстонии в Киеве


Оформление Визы в Эстонию

PONY EXPRESS визовый сервис


в Россию, Украину, Беларусь

Посольство России в Таллинне
Канцелярия консульского отдела посольства в Тарту
Посольство Республики Беларусь в Эстонии
Посольство Украины в Эстонии

Обзор СМИ
Tartu Postimees

Информационный портал Delfi

День за Днем

Столица
Контакты


Копилка - помощь сайту

Анализ веб сайта

Теперь, возвращаясь к делам ландтага, скажу, что на этом же ландтаге находился посланец короля шведского Густава, который передал свои кредитивы (верющие грамоты) ливонским сословиям в Вольмаре и изложил свое дело: московиты вторглись в Финляндию, опустошили и сожгли страну, много невинной крови без всякой причины пролили и много людей, скота и всякой добычи с собою забрали. Он, посланец, знает, что московиты уже наверно приготовляются к войне, что годы перемирия (с Ливониею) уже прошли и поэтому пусть они, ливонцы, будут уверены, что московит и все его войско будет у них на шее, если только он заключить мир со шведами. А потому, для одоления врага, шведский король предлагает, чтобы магистр со всеми ливонскими сословиями сделался его союзником, и тогда он, король, не заключит мира с московитом, а если они этого сделать не захотят, то он, король Густав, вступить с ним в переговоры и тогда ливонцы узнают чего добивался московит и может быть раскаются, что отказали в союзе. Хотя многие из разных сословий и городов соглашались с этим и думали, что это предложение не безвыгодное, а в особенности ревельский синдик, именем Клодт, который советовал в прекрасной речи сделаться союзниками шведов, но другие держались иного мнения и отослали этого посла с отказом, даже распустили войско, которое они употребляли против герцога Вильгельма и Альбрехта, выслав это войско из страны.

Теперь хотели вступить в переговоры о новом мире с великим князем и поэтому решили поручить Якову Штейнвегу исходатайствовать у великого князя согласие на прием послов; с этим Штейнвегом и я в Москву отправился. Там мы были хорошо и благосклонно приняты и угощаемы великим князем, и после семинедельного пребывания нашего в Москве, великий князь дал нам на прием послов милостивое и благосклонное согласие (пропускную грамоту), после чего мы прибыли благополучно обратно в Ливонию. Послами были назначены: Дирик Коуер... , которым было приказано просить великого князя Иоанна Васильевича продолжить кончившееся перемирие снова на 50 лет. Хотя их и приняли очень благосклонно, но тотчас же, при начале уже переговоров, они могли заметить что именно он (великий князь) замышляет, да кроме того и дорогой им встречались тысячи саней с различным провиантом, фуражом, порохом, свинцом и оружием, которые направлялись к границе; также все почтовые дворы (ямы), расположенные друг от друга на расстоянии 4-х или 5-ти миль, были отстроены заново с двойным числом жилых помещений и большими конюшнями, в которых можно было поставить до 50 и даже до 100 и более лошадей, а также были вновь построены мосты от Москвы до Пскова, так что было ясно, что он (великий князь) решился идти войной на Ливонию. А раньше этого король Густав шведский прислал в подарок великому князю великолепный вызолоченный стол с кубками и разной посудой, сколько только могло поместиться на том столе и просил мира, на что тот согласился и мир с королем Густавом заключил и одобрил.

Достигло также его (великого князя) ушей, что в Ливонии была пагубная борьба между господами страны и прелатами, возникшая отчасти вследствие перемены религии, отчасти же вследствие вспыхнувшего раздора между орденом и архиепископом, и кроме того узнал он (великий князь), что магистр вынужден унижаться перед королем польским Сигизмундом и заискивать у него, и пришло ему (великому князю) на мысль при этом, что он, конечно, столь же силен, как и король польский, и потому может покорить ливонские сословия. Да кроме того он (великий князь) хорошо знал, что войско распущено и выслано из страны и что все лифляндцы до того уверены в мире, что никаких приготовлений на случай неприятельского вторжения в их страну не сделали, а каждый живет так же спокойно, будто, как говорится, у Христа за пазухой (в подлиннике: в стране пастора Иоанна). Это была действительно какая-то слепота, потому что никто не мог или не хотел понять что было на уме у московита (т. е. великого князя), между тем как он в Пскове уже велел всенародно объявить, чтобы все торговые люди и другие русские, которые находятся в Ливонии с товарами, должны со всем своим скарбом собраться и, под опасностью потери жизни и имущества, переехать в Россию. Те поспешно собрались и распродали свои товары за половинную цену. Кроме того уже слышно было, какие приготовления шли у границы, а также и то, что бояре приказали отправить вперед по воде и по сухому пути снаряды для похода в Ливонию; но ливонцы все-таки оставались слепыми по-прежнему и больше думали о том как бы устроить пороскошнее свадьбу или крестины, чем о мерах к отражению врагов.

Когда в Москве дошло дело до заключения договора и начали переговаривать относительно заключения или продолжения мира, то московит велел предъявить послам крестовые и мирные грамоты прежних лет, а также последнюю грамоту, в 1502-м году заключенную с магистром Вольтером фон Плеттенбергом, по которым ливонцам следовало платить ему (великому князю) дань. Вместе с тем великий князь дал понять, что он до сего времени с большим терпением ждал этой дани, а теперь видит, что магистр и все ливонцы мало признают ее, потому он (великий князь) и не согласится на продолжение перемирия, и не дает крестовой грамоты, пока дань, по силе договоров, не будет признана и заплачена ему ливонцами. Тогда у бочки выскочило дно, как говорится, и послы не знали, что им отвечать на это. Наконец они заявили, что не знают, про какую дань идет речь, ибо в своих старых писаниях они ничего не находили из чего бы следовало, что великому князю платилась какая-либо дань, а потому просили, чтобы все оставалось но старому и чтобы перемирие было продолжаемо. Тогда великий князь вспылил и сказал, что удивляется как это послы не хотят знать, что их предки пришли в Ливонию из-за моря и, следовательно, вторглись в его великокняжескую вотчину, за что много крови проливалось; не желая видеть разлития крови христианской, государевы предки, тому назад много сотен лет, позволили им (немцам) остаться в стране, с тем условием, чтобы они платили ему назначенную дань; но немцы поступили против данного ими обещания и этого не делали, а потому они теперь должны явиться с полною данью за прежние времена, чтобы не давать повода ему (великому князю) употребить средства, который их принудят к тому силой, что, впрочем, сделает он весьма неохотно. Тогда лифдяндские послы начали божиться и, согласно своего наказа, сказали, что по истине не знают, как велика эта дань. На это великий князь с досадою сказал, что из этого он видит, как мало внимания они обращают на свои собственный грамоты и печати, так что в продолжение сотни и многих лет даже не подумали справиться об этом и нисколько не заботились о том, чтобы их потомство с их детьми пользовалось благами мира. Но так как они этого не знают или знать не хотят, то он (великий князь) должен им сказать, что дань эта составляет с каждого ливонца в год по гривне московской, или по 10 денег. Тогда у послов чуть глаза изо лба не выскочили и они решительно не знали как тут быть: условливаться и сговариваться о дани они не имели никакого наказа и не смели также просить о сбавке. Дорого бы они дали за хороший совет в данном случае, но наотрез отказаться от дани не могли, опасаясь уличать великого князя в его неправде. Вследствие этого они заявили, что сообщенного им ныне великим князем они не знали до своего отъезда; как поступить на счет дани им не было никакого наказа от правителей их страны, и поэтому послы просили великого князя отсрочить дело, пока они получать дальнейшие наставления.

Тогда великий князь рассердился и объявил, что не хочет верить тому, что они сказали: пусть они подумают о своих детях, пусть решаются заплатить дань в продолжение года, с ратификацией и согласием магистра и епископа. Если послы согласны на дань, то пусть напишут грамоту, приложат к ней свою печать, а он, великий князь, пошлет в Ливонию своих собственных послов с этою грамотою, чтобы магистр и епископ отрезали посольскую печать и привесили свои печати. Послы так и сделали, поступив против наказа и, таким образом, подтвердили справедливость дани великому князю, хотя и с ратификацией властителей страны. Наверное я не знаю, требовалась ли дань со всей Ливонии или только с какой либо ее части: осведомлюсь об этом и впоследствии напишу.

Когда послы возвратились назад в Дерпт и отдали обо всем отчет, то их не очень-то благодарили, так как они скрепили и припечатали грамоту о дани с каждого человека по 10 денег. Обо всем этом судили и рядили до самого прибытия послов великого князя.

По прибытии в Дерпт посла великого князя, келаря Терпигорева, с грамотою ливонских послов о дани, ему отвели квартиру в доме Андреаса Ватермана на рынке, а потом пригласили в епископский замок для изложения своего поручения. В замок были созваны также все ландраты, выборные от магистрата и общины и несколько нотариусов, которые должны были исполнять свое дело, и обсудить все, что им будет дано для решения. На этом заседании посол сказал следующее: «Великий князь, мой государь, передает поклон епископу дерптскому и магистру, и извещает, что ливонские послы были в Москве у него, государя и великого князя всея Руси, и просили о продолжении перемирия, на что государь и согласился в грамоте, которую послы дали за их печатью великому князю, и с этою грамотою отправил государь его, посла, желая, чтобы епископ и магистр отрезали посольскую печать от грамоты и приложили печать епископа и магистра; кроме того ему, послу, велено долго здесь не оставаться.»

На это ему коротко ответил толмач, старый Яков Краббе: епископу весьма приятно слышать, что великий князь здоров, а теперь посол может удалиться в свое помещение, он получить благоприятное решение.

Как только посол ушел, стали обсуждать дело (дорог бы был хороший совет!) и приводить разные резоны как бы не платить денег, хоть грамота и была за печатью, и хоть всякий здравомыслящий человек понимал, что такая грамота все равно, что петля на шее.

Дело было плохо: не знали как быть, а тут посол требует немедленного решения, и наконец в нетерпении сказал, что если не получить решения, то ждать не будет, а уедет домой с тем же, с чем и приехал. В таком затруднении старик Краббе сказал епископу и советникам следующее: «Почтенные господа, если мы печатью закрепим дань великому князю, то значить с женами и детьми попадем в совершенное рабство. Да и можете ли вы одобрить подобную дань? А все-таки ее надо принять и выплачивать, потому что иначе земля наша будет опустошена и выжжена. Великий князь уже давно снаряжает для этого великую силу; это знаю я наверно.» Такая речь многих поразила и привела в уныние.

Но епископский канцлер, Юрген Гольтшюр, поднялся и сказал: «Конечно правда, что дело это требует большего обсуждения, но нам надо применяться к обстоятельствам: пригласим снова посла великого князя, призовем сюда тоже нескольких нотариусов и оратора и заявил послу, что мы никак не ожидали подобной поспешности со стороны великого князя, и что, без согласия римского императорского величества, мы не можем одни постановить эту дань; а между тем пусть оратор присутствует здесь и протестует от имени римского императорского величества короля римского, как верховного ленного господина страны, против этой беззаконной, навязываемой нам дани. Мы же обо всем этом донесем римскому императорскому величеству. А между тем, так как только это и возможно с нашей стороны, мы удостоверим своею печатью грамоту, выданную в Москве нашими послами.» На этом и порушили: послали письмо к императору, с просьбою, чтобы он отправил посольство к великому князю предупредить бедствие и помог своевременно советом.

После этого снова пригласили посла великого князя; в присутствии двух нотариусов припечатали грамоты и обрезали посольскую печать. Когда же оратор велел нотариусам записывать протест, то посол, келарь Терпигорев, спросил толмача Якова Краббе, что это там говорят и что записывают нотариусы. Толмач объяснил ему это. Тогда Терпигорев гневно ответил: «Какое дело моему государю до императора? Давайте сюда грамоту: не хотите платить дань моему государю, так он возьмет ее у вас сам!» Ему отдали грамоту и проводили в его подворье. По прибытии туда, он поднес гоф-юнкерам, провожавшим его от замка, водки, по русскому обычаю, и, вынув грамоту из-за пазухи, передал своему служителю, велев завернуть ее в шелковую ткань и положить в обитый сукном ящик, при чем сказал: «Смотри, береги и ухаживай за этим теленком, чтобы он вырос велик и разжирел!»

За тем епископские слуги угощали посла рыбою и мясом, дичью, яйцами, овощами и разными напитками, как то также всегда делает великий князь в Москве с послами.

Магистрат также одарил посла разными вещами и напитками и посылал ему кушанье, приготовленное их поваром, и предложил послу, что если ему угодно, то к нему для компании за обедом придут два человека. Это ему понравилось, и он со служителем были хорошо угощаемы. После обеда, на котором присутствовал также толмач, посол заявил, что перед отъездом ему нужно побывать в магистрате по другому делу. Поэтому на следующий день он был приглашен в магистрат, его угостили сначала в кемерее сластями, а потом приняли в большой зале (ревентере). Туда-то, в магистрат, он привел с собой какого-то московита, брат которого был убит на псковской дороге. Посол по этому случаю требовал с епископа сто талеров, которые, по его словам, были отняты у убитого. В крестовых-де грамотах значится, что если кого-либо разбойники убьют в Ливонии или России, то околица возвращает друзьям (родным) убитого цену пограбленного или выдают убийцу для наказания. Так как названный московит не раз просил у епископа удовлетворения, но не получил требуемого, то пусть магистрат пошлет с кем-нибудь из своих этого человека к епископу, чтобы тот выдал ему деньги, а он (посол) в таком случае будет ходатайствовать за магистрат и за них у великого князя, чтобы и их таким же образом и как можно скорее во всех делах удовлетворяли. Тогда послал магистрат с тем московитом одного своего члена и секретаря с интерцессией, которые скоро возвратились и донесли: этот человек будет удовлетворен по справедливости; но люди той околицы, где совершено убийство, живут в нескольких милях от Дерпта: они должны быть вызваны к этой экзекуции и потому нужно подождать. Тогда посол снова явился с тем же московитом в магистрата и сказал: он (посол) никак не может ждать, потому пусть магистрат сделает по справедливости и отдаст русскому деньги, которые они после могут взять с тех, кто должен заплатить, так как тот должен уехать вместе с ним. Магистрата на это ответил, что у них теперь неоткуда достать столько денег. На это посол возразил, что если бы они только захотели заплатить русскому, то знали бы откуда достать денег, так как ему (послу) известно за верное, что в подвале под ратушей стоят 12 бочек с золотом. Хотя, конечно, это им было очень смешно слышать, но ему тотчас же, как говорят, не задумавшись отвечал старый бургомистр Иоанн Дорстельман, что хоть там в подвале и могут быть деньги, но только у них нет ключей: одни у города Риги, другие у города Ревеля; без воли же тех городов нельзя притронуться к этому золоту. Заметив, что придраться было не к чему, посол не настаивал, а сказал только: пусть они напомнят епископу, чтобы все было сделано по справедливости; он (посол) желает, чтобы из их грамот и печатей вышло им добро, в противном случае, если дани не заплатят, с ними наверно случится большое несчастие. Затем он простился с ними и уехал со своим теленком.

В 1556 году на северо-востоке появилась большая комета — светлая звезда с хвостом точно толстая метла, чем Бог указывал на будущие несчастия.

Так как закрепленная печатью дань все еще не уплачивалась, потому великий князь собрал во Пскове большое войско и назначил главным начальником его татарского государя, по имени «Цаер Цигалее». Это был по наружности видный, высокий мужчина, при том разумный и скромный. С 40 000 человек он вступил в Ливонию 25 января 1558 года и разделил свое войско на три части. Как только перешли они границу, сейчас засверкали топоры и сабли, стали они рубить и женщин, и мужчин, и скот, сожгли все дворы и крестьянские хаты и прошли знатную часть Ливонии, опустошая по дороги все. После этого войско воротилось в Псков. Из Пскова он (Шиг-Алей) послал письмо к епископу дерптскому Герману, в котором писал, что ливонцы, вследствие своего неблагоразумия, привели великого князя в гнев, чрез что теперь нанесен такой вред стране, и так как ливонцы теперь видят, что никоим образом великому князю противиться не могут, потому он им советует, как самое благоразумное, для предупреждения заблаговременно какого-либо нового несчастия, послать к великому князю своих гонцов, чем раньше тем лучше, и бить великому князю челом. Он (Шиг-Алей) сам поможет своим ходатайством, чтобы великий князь примирился с ними и снова бы заключил мир.

По получении этого письма, был созван ландтаг и отправлен гонец к великому князю испросить согласия на прием большого посольства для обсуждения дел относительно наложенной дани. Скоро пришло согласие, и послы были снабжены приличными инструкциями. Между тем все сословия и города должны были приготовляться к войне, чтобы с первою тревогой идти в поход вместе с магистром.

Когда послы прибыли в Москву и немедленно вступили в переговоры, великий князь согласился на мир, если только ему выплатят 60 000 талеров. Надо было заплатить эти деньги; но у послов их не было с собой, что великий князь, конечно, сам хорошо знал. Но они полагались на то, что у них есть кредит у тех богатых русских купцов, которые торгуют в Ливонии и которые дадут им денег под вексель, а деньги те получат в Ливонии, по заключении мира; но великий князь запретил под страхом смертной казни купцам одолжать или ссужать им деньги. Послам ничего не оставалось, как предложить остаться в Москве заложниками и писать в Ливонию о высылке денег. Великий князь рассердился и заявил послам, что они хотят только обманывать его, и потому пусть убираются поскорее из Москвы. Так, ничего не сделавши, послы и должны были воротиться.

Известие об этом через нисколько дней пришло из Москвы в Дерпт, и тогда были назначены другие послы и собраны деньги. Город Дерпт дал 10,000 талеров, которые я сам помогал считать. В канцелярии отсчитали и уложили 60,000 талеров, при чем я также сам помогал тому. Дерптский бургомистр, теперь отец моей жены, Детмар Мейер, дал на это от себя 500 талеров. Послы с деньгами с первою весеннею водою отправились водяным путем в Псков, чтобы как можно скорее приехать, так как они хорошо видели, что великий князь готов уже двинуться в поход со своими стрелками и всеми военными снарядами. Магистр и дерптский епископ также тронулись со своей силой, которая в сравнении с войском великого князя была не велика, и расположилась у Киримпе, в мае 1558 года. Великий князь не дался в обман, а двинулся двумя отрядами с тяжелыми орудиями, так как у него было довольно пороху и свинца, и подошел с одним под Нарву, а с другим под Нейгауз, который отстоит только на 5 миль от Киримпе, начинает обстреливать его и берет его приступом. Немецкая Нарва еще не была обстреливаема, как случился по воле Господней, в доме одного цирюльника, именем Кордта Фолькена, пожар и скоро распространился повсюду, потому что дома и крыши были деревянные. Как только московиты в лагере, лежавшем по ту сторону речки, это заметили, то переправились на лодках и плотах, подобно рою пчел, на другую сторону, взобрались на стены и, так как нельзя же было в одно и тоже время и пожар тушить и врага отражать, то жители и убежали в замок, а город предоставили неприятелю. Тогда неприятели стали усиленно тушить огонь, чтобы тем легче можно было овладеть замком, который хотя с наружной стороны и был довольно сильно укреплен, но со стороны к городу был не так хорошо защищен. Тогда те, что засели в замке, послали одного рижского начальника к коадъютору тогдашнего магистра Фюрстенберга, Готгарду Кетлеру, который был назначен с гарийскими и вирскими ландзассами и рижскими кнехтами (жолнерами) составить гарнизон и защищать город, чтобы он спешил в замок, но это было напрасно. Кетлер не осмелился подойти: остановился только в 3-х милях от Нарвы, потому те, что оставались в замке, должны были сдаться, но с условием, что их оставят живыми и дозволят им свободный пропуск.

Когда был взят Нейгауз, то магистр с епископом дерптским не осмелились более оставаться у Киримпе, но решили: епископу двинуться с дворянством и ландзассами в Дерпт для гарнизона; а магистру Фюрстенбергу с орденскими людьми, дворянством и ландзассами рижской и курляндской епархий, расположиться у Дерпта для защиты города.

Когда последние послы стали вести в Москве переговоры с великим князем, дело будто бы пошло на лад, он будто бы хотел заключить мир за 60 000 талеров и взять деньги, но как раз в то время, когда шли переговоры, к нему приходить грамота за грамотой, извещавшие, что его войска одержали знаменитую победу в Ливонии — взяли Нарву и Нейгауз, он (великий князь) тогда уже не хотел никоим образом брать деньги, а решился удержать за собой Нарву и Нейгауз, которые он взял уже мечом. Так как послы на подобную уступку никак не могли согласиться потому он, отослав обратно послов, которые так-таки опять ничего не добились, продолжал войну; пошел на Киримпе и взял его.

Тогда магистр Фюрстенберг со своим войском направился к Валку и оставил доброго епископа в большом затруднении. Московит же двинулся с тяжелыми орудиями к городу Дерпту, постоянно посылая из Пскова по воде и по суше подкрепления своим войскам и народом и тяжелыми орудиями, порохом, свинцом и всякими съестными припасами, выстроил два шанца и стал обстреливать город. Как только дворяне увидали это, то в ночное время вышли из города и покинули своего господина, епископа дерптского, на произвол судьбы. Тогда магистрат послал к епископу сказать, что им известно об отступлении магистра Фюрстенберга, они знают также, что дворяне уехали и покинули их и епископа в нужде, они слишком слабы, чтобы защищать такую большую крепость, потому что, как то знает его высокодостойная милость, в прошлогоднее сильное моровое поветрие не только много молодых бюргеров, но и из тех 200 солдат, которые были у них, многие перемерли; они готовы при его княжеской, и высокодостойной милости защищать свою честь, себя и имущество, как то приличествует верным подданным, но теперь видят, что день и ночь бодрствовать им будет уже скоро невозможно, а потому просят епископа написать от них магистру, подробно донести о состоянии и нуждах города и просить о помощи и войске, в противном случае они должны скоро ожидать весьма печальной перемены. Они наняли уже двух крестьян, которые согласны отправиться гонцами; крестьяне эти переберутся ночью на лодке через речку, а потом пройдут лесом.

Тогда отвечал им добрый, благочестивый епископ с опечаленным духом, так: «Любезные мои подданные, мы нисколько не сомневаемся в верности к нам магистрата и общины, и благодарим за вашу готовность помочь нам в нужде: видно того хотел уже Бог, чтобы мы пережили такой день, да будет на то Его святая воля; но мы должны винить в том наше рыцарство и дворянство, которые в столь большой нужде нас против всякой справедливости покидают и уезжают; теперь мы находимся в слишком слабом состоянии, чтобы день и ночь предупреждать опасности и оказывать надлежащее сопротивление такому могущественному врагу. Мы поэтому считаем за лучшее открыть магистру чрез грамоты в какой нужде мы находимся, чтобы он прислал нам на помощь войско, и отправим ему две грамоты одного и того же содержания, а это пусть сделает ваш высокопочитаемый магистрат и чем скорее, тем лучше».

После этого ночью отправили обоих гонцов, одного чрез три часа после другого, с вышесказанными грамотами к магистру. Первый гонец возвратился в третью ночь с ответом, что магистр сердечно сожалеет о печальном состоянии города и высоко ценить твердость епископа и почтенной общины; он весьма не одобряет поступок дворян и ландзассов, покинувших своих господ, что конечно в последствии послужить им к позору. Он (магистр) желает, чтобы другие оказали такое мужество, на какое только способен человек, для защиты славного города. Но несмотря на все его сожаление, он видит, что ему не удастся в настоящее время оказать сопротивление такому громадному, как то он узнал из всех разведываний, войску, какое находится теперь у врага, но впрочем он будет усердно молиться милостивому Богу за них, и день и ночь думать о том, как бы набрать побольше народа для войска.

Браг, между тем, к тому времени когда пришел этот ответа, повыстроил шанцы один другого крепче и начал уже проламывать городские валы стрельбой, а все люди в городе от беспрестанного бодрствования и стражи были измучены и совсем обессилены. Тогда враг снова предложил сдаться, обещая милость великого князя и мир, в противном же случае, если не сдадутся, он не оставить в живых даже самых крошечных детей.

После этого магистрата и община снова отправились на епископский двор, где и был прочитан ответ, писанный магистром из лагеря под Валком о том, что нечего надеяться на подкрепление. Этим его высоко достойная милость и весь город были весьма опечалены, и так как чем долее, тем более высказывалось могущество врага, и епископ никоим образом уже не мог защищать крепости, то потому и решили вступить с неприятелем в переговоры о мире. В то время московитским начальником был муж добрый и благочестивый, по имени князь Петр Иванович Шуйский, который предлагал епископу и городу весьма снисходительный условия и честью обещал все пункты, на которые он только согласится, передать великому князю при приличном письме под своею собственной большою золотою печатью. Это-то вот он все и хотел устроить. После этого епископ пожелал перемирия, чтобы переговорить со всеми городскими сословиями. Перемирие было ему дано на два дня. Тогда магистрат предложил собраться всем членам совета, общины и их старшинам в залах обеих гильдий. Там было объяснено в какой нужде находится город, прочитано предложение московитского начальника князя Петра Ивановича Шуйского и безотрадный ответа магистра, а начальники войск заявили что, по их мнению, у них слишком мало людей, чтобы защищать замок и город. Проповедники (протестантские) прислали также из своей среды двух человек, независимо тех, что были уже назначены для составления условий. Эти два человека сделали заявление, что хотя они нисколько не сомневаются, что достопочитаемый магистрата обратит прежде всего внимание на их церкви и школы с чистым учением, но просят не принимать в дурную сторону, если они единственно ради потомства напомнят дружественно о том, чтобы магистрат не позабыл сделать все подобающее для протестантской церкви и школ. Такое заявление было принято с приличною благодарностью. Все решительно были того мнения, что им невозможно защищаться против такой громадной силы, и так как нет другого выхода из беды, то необходимо вместе с городом сдаться врагу, по крайней мере, на выгодных условиях. В течение двух дней не могли вполне единодушно условиться относительно сдачи, потому попросили у врага еще третьего дня перемирия, на что тот согласился. Наконец, после зрелого размышления всех и каждого, сословия решили, что передадут на четвертый день врагу условия, под какими сдается город.

Но прежде этого дерптский бургомистр, Антоний Тиле, явился к епископу и сказал:

«Светлейший, высокодостойный князь и господин! Мы, несчастные люди, переживаем в высшей степени печальное время, и с прискорбием должны видеть и чувствовать как многие честные и добрые люди попадают в позорное подданство, а мы, другие, должны покидать наши дома, дворы и имущества, идти с женами и детьми в изгнание и не знаем где кончим свою жизнь, быть может, в нищете и печали. Но, чтобы нас не лишили той величайшей драгоценности, какую только имеем на этом свете — чести, и нас впоследствии не порицали и не бранили, что мы поступали не по чести, когда сдавали город Дерпт, за спасение которого я пожертвовал бы всем, даже своею жизнью, потому чтобы никто не думал, что город Дерпт мог еще быть защищен и сохранен оружием и борьбой, я прошу вашу высокодостойную милость дать мне письменное изъяснение: кто учинил эту сдачу, сделали ли то вы, ваша высокодостойная милость, или рыцарство или капитул, или высокопочитаемый магистрат, или община, или Теннис Тиле, чтобы я мог оправдаться по крайней мере от напрасных клевет и сохранить свое доброе имя».

Тогда епископ с своими советниками и членами капитула покачали головами и дали ответ чрез одну личность.

«Почтенный, высокоуважаемый господин, на этот вопрос его высокодостойная милость со своими советниками и членами капитула отвечают:

Напрасно было бы упрекать кого или обвинить, что в сдаче Дерпта виноваты только некоторый отдельный личности: все это было сделано только вследствие неизбежной и крайней необходимости, потому, его высокодостойная милость, не только вашей почтенной мудрости, но и всякому другому, кого это только касается, охотно об этом сообщает».

Язык сайта
Новости сообщества
Наши проекты
Поиск по сайту
Поиск по сайту www.dorpat.ru
Телепрограмма
Вход на сайт
Радиостанции Тарту
Радиостанции Тарту
Праздники Эстонии
Праздники Эстонии
Статистика сайта


Участник Премии Рунета 2012
Яндекс.Метрика

Каталог@Mail.ru - каталог ресурсов интернет


www.copyright.ru