Добро пожаловать на познавательный портал о городе Тарту на русском языке: Тарту - Юрьев - Дерпт ۩
Суббота, 19.10.2019, 12:45 Приветствую Вас Гость



Главная | Регистрация | Вход

Точное время
Погода
Меню сайта
3D-панорамы
Виртуальный тур по Тарту
Партнеры


Культурные события
Культурные события в Тарту

Культурные события в Эстонии
Билетная касса
Piletilevi.ee
Радио онлайн
Визы
в Эстонию

Посольство Эстонии в Москве
Генеральное консульство Эстонии в Санкт-Петербурге
Посольство Эстонии в Минске
Посольство Эстонии в Киеве


Оформление Визы в Эстонию

PONY EXPRESS визовый сервис


в Россию, Украину, Беларусь

Посольство России в Таллинне
Канцелярия консульского отдела посольства в Тарту
Посольство Республики Беларусь в Эстонии
Посольство Украины в Эстонии

Обзор СМИ
Tartu Postimees

Информационный портал Delfi

День за Днем

Столица
Контакты


Копилка - помощь сайту

Анализ веб сайта

Когда король Стефан покончил свои дела в Риге относительно Ливонии, то ликвидировал и с городом: он оставался должен городу известную денежную сумму, взамен ее он отдал во владение городу на 5 лет королевские имения Икскуль и Кирхгольм, пока не оплатится весь долг сполна. Затем король дружески простился с городом, герцогом курляндским и ливонскими помещиками, и 2 мая уехал в Литву, в Гродну.

Прежде чем кардинал Радзивил отбыл из Риги, потребовал он присяги от дворян, так как город до прибытия еще короля присягал уже королевским комиссарам Иоанну Деметрию, который впоследствии был архиепископом в русском Лемберге (Львове) и Агриппе, литовскому кастеляну. Кардинал и настаивал на том, чтобы дворяне присягнули его к. в. Хотя многие ничего против этого не имели, но было много и таких, которые противились присяге, в особенности те, кто не получил своих имений обратно; они говорили, что не раньше присягнут, пока им не возвратят их имений и упирались на том крепко, в особенности Дукерны. Это я знаю оттого, что ко мне на дом пришел Фридрих Дукер — я был самым младшим в магистрате — и рассказал мне все дело (нельзя сказать чтоб он был неловкий человек), что-де хотят, чтобы дворяне присягнули, а он говорил уже с некоторыми и те колеблются присягнуть, не получив обратно своих имений; поэтому он меня и просит не поговорю ли я дружески с господином (первенствующим) бургомистром, нельзя ли им войти в соглашение со всем городом, что бы каждый помогал бы другому отстаивать по справедливости общую свободу. Хотя меня это чрезвычайно поразило, но я немного подумал и ответил: это важное дело; я должен хорошенько подумать об этом, потому что ведь я приносил присягу его к. в., пусть он даст мне времени для размышления до завтрашнего утра, а я между тем подумаю и сообщу ему свое решение. Я его спросил не был ли он по этому делу и у других лиц в городе, и он ответил что да, он говорил уже с Клаусом Фикеном, Вильгельмом Шпрингаузеном, с элтерманом Ролоффом Шредером и другими, которые ничего против этого дела иметь не будут, если только уговорить магистрат. Они ему посоветовали обратиться ко мне, чтобы я похлопотал за них у господина бургомистра. Я однако еще раз заявил ему, что подумаю и, тогда он ушел (очень может быть, что они подсматривали куда я пойду). Я тотчас же отправился к бывшему в то время бургграфом Каспару Бергену и рассказал ему об этом деле и просил у него совета, который он мне и изложил и который мне понравился. Я, именно, должен был сказать Дукеру, что нисколько не думаю, чтобы кардинал замышлял что-либо противное Богу по отношении к его к. в.; а если это не так, то пусть он, Дукер, мне это выскажет по секрету, чтобы я в таком случае мог приноровиться по обстоятельствам. Но он больше уже не приходил ко мне. Между тем кардинал объявил, что кто не захочет присягнуть, тот пусть и не присягнет, но тут же дал понять, что если они присягнут, то это подаст им надежду на снисхождение со стороны его кор. вел., чего не будет, если они откажутся. После этого все большею частью и присягнули, за исключением Дукернов и немногих других, которые выехали вон из страны. Фридрих же Дукер умер в Нидерландах, оставив в Ливонии свою жену и сына.

Новый календарь и календарные смуты в Риге.

Прежде чем уехать, кардинал передал (магистрату) королевский указ о том, что Рига должна принять григорианский календарь и что этот календарь должен быть обнародован. Следствием этого произошли удивительный смуты в городе: бюргеры вообразили, что перемена календаря повлечет за собою перемену всего лютеранского учения и восстановление папской религии. После этого были присланы еще повторительные указы о том, но община ни за что не хотела повиноваться им. Тогда магистрат и городское управление приказали обнародовать новый календарь как гражданское (не духовное) дело, вследствие чего поднялся ропот в общине, а в особенности восстал против календаря школьный ректор Гейнрих Мэллер, проповедывавший своим ученикам, что новый календарь для папы есть мост, чрез который папа намерен снова ввести католичество в городе. Таков был ропот между бюргерами. 

Когда проповедники проповедывали в церквах, то бюргеры постоянно шныряли по церкви, так что старый пастор и сениор господин Георг Нияер сказал мне: «Сдается мне, что к нам прилетали Мюнстерские духи, нам надо молиться Богу, да отвратит Он от нас такое несчастие».

Тогдашний бургграф говорил об этом с пастором, который с кафедры объявлял указ о календарь, и пастор тот рассказал бургграфу, что ректор проповедует против календаря, что он, пастор, советовал ректору воздержаться от подобных проповедей, чтобы не вышло из того какого беспокойства. Но ректор рассердился за эти слова на пастора и сказал, что он сумеет защитить свою совесть, ему-де не все равно что они хотят душу его отдать черту или папе. Тогда пастор советовал ему еще раз воздержаться от своего рвения, так как новый календарь совсем не касается религии, что это только гражданское дело, и что противодействием он только раздражит короля. Ректор же на это отвечал еще резче: «Мне какое дело до клятвопреступного короля: я боюсь Бога больше, чем его гнева, и из-за него не хочу поступать против своей совести».

Это именно и рассказал пастор Юрген Нинер бургграфу Николаю Экке. Вследствие этого бургграф приказал явиться в магистрат и ректору и пастору, дабы пастор Юрген Нинер рассказал обо всем этом в присутствии самого ректора. Ректор оправдывался тем, что пред своими учениками читал проповедь лишь как урок, но не отрицал, что он расходится и с пастором и с бургграфом во мнениях относительно календаря, говоря, что он ни пред кем не запирал дверь своей школы, а что касается до того, будто обзывал короля клятвопреступником, то это неправда.

Но пастор оставался при своем. После этого они оба должны были выйти. Тогда бургграф Экке рассердился и спросил магистрата, хотят ли они помогать ему в том, что он должен исполнить по свой должности, или же ему нужно будет искать другой помощи. Ему на это ответили: употреблять чужую помощь было бы для магистрата опасно, он, бургграф, сам видит большое раздражение бюргеров вследствие принятого нового календаря, видит, что некоторые поджигают огонь в печи, поэтому-то магистрат дружески просить бургграфа не поступать в этом деле чересчур ревностно и поспешно, чтобы как-нибудь не поднялся пожар в городе. Господин Экке сказал, что знает что делает и чего требует его должность. Господин Гердт Рингенберг последовал за ним, когда он ушел, так как они были соседи, и вежливо просил его не поступать в этом деле поспешно, иначе он боится что будет несчастие в городе. Но это не помогло. К вечеру бургграф послал арестовать ректора и посадить в ратушу. У ректора был товарищ, конректор Расциус, к нему и побежали ученики, взрослые приманы (ученики высшего класса) и потребовали, чтобы он изыскал средства освободить ректора из-под ареста. Тот собирает вокруг себя бюргеров, отправляется к буркграфу Экке, просить, чтобы он выпустил ректора на поруки, что они приведут его назад в другой раз; но бургграф не хотел согласиться на это. Когда они возвращались от ратуши, к ним сбегается всякая челядь с большим раздражением, достают пожарную лестницу, бегут к ратуше, берут ее штурмом, освобождают ректора и провожают его до дому; затем берутся за оружие, назначают сторожей оберегать ректора от насилия; другая толпа бежит с топорами, алебардами и пр. на рынок, тащут барабан, который находился под ратушей и которым созывали кнехтов к караулу, и какой-то оборванец, Андрей Кнуте, бьет набат. Тогда чернь тотчас побежала к домам Экке, пастора Нинера и доктора Веллинга, разграбила эти дома, ранила подло пастора, а бургграф с доктором, с женою, детьми и челядью попрятались и бросили все. Все бургомистры и ратсгеры заперли свои дома, также как и многие бюргеры, и предоставили магистрат господину Omnis'у (черни).

Так как все попрятались по углам, то я послал за поручиком военных кнехтов Германом фон Шеденом и поручил ему собрать несколько кнехтов и явиться с ними на площадь, чтобы остановить толпу и грабеж; но он мне ответил, что при таком положении дел он не может собрать кнехтов и опасается как бы пожар не сделался еще больше, когда бюргеры увидят, что кнехты стоять за магистрат. Тогда я предложил ему идти, по крайней мере, со мною на рынок; но он и этого не осмелился сделать. Тогда ко мне пристали трое или четверо бюргеров, моих соседей, которые пожелали идти на рынок со мною. Мы взяли наше оружие и пошли, а я взял с собою пару факелов и прямо вступил в средину этой грубой толпы и порицая их скверное дело, между прочим сказал, что непременно разведают разбойников и ими украсят виселицы и колеса. Тогда выступил вперед детина громадного роста, слесарь, по имени Каппе Боне, говоря: «Ты еще грозить будешь», и ударил бы меня своим большим разбойничьим мечом, если бы ему не помешали бюргеры. Я же стал увещевать бюргеров, чтобы они, согласно своему долгу, следовали за мной, так как я был начальником кварталов (квартиргером). Я велел нести предо мною факелы и пошел к дому бургграфа, выгнал оттуда воров и разбойников, оставил дом под защитою моих бюргеров и отсюда отправился в дом доктора Беллинга и спас там все, что еще не было расхищено. После этого я пошел в дом пастора Юргена Нинера, который был тяжело ранен; я послал его к цирюльнику и занял его дом. Мало помалу пришли ко мнй на помощь и другие кварталы, так как они услышали,. что я вооружен, что требовал их к себе, потому они и решились выйти. Тогда я отправился с господином Детлоффом Голле-ром и некоторыми бюргерами в дом фохта, Иоанна Тастия. Чернь успела уже явиться туда с пожарными лестницами, ломались в двери и хотели вышибить их. Там была бы хорошая пожива, потому что какой-то знатный господин оставил у него сундук с несколькими тысячами гульденов, который мы ему и спасли. После этого мы отбили чернь от иезуитского монастыря, который они хотели также разграбить; тоже самое хотели они сделать с домом Германа Шрейбера, в котором в то время имел квартиру епископ Шенкинг и с домом Альбердинга, где также была бы хорошая пожива. Многие бюргеры взялись за оружие.

Тогда мы восстановили порядок и в кварталах. Всю ночь до самого утра мы ходили из одного квартала в другой по всем улицам города. В одно воскресенье мы позвали всех бюргеров собраться после обедни на рынке у Нового дома, тут выдвинулся вперед один бюргер, именем Мартин Гизе, затеявший преобразовать весь город. Он уж знал, как это сделать, у него были тайные советчики, в особенности Николай Фикен, который собственно и был зачинщиком всего этого дела. Ректор Гейнрих Мэллер, его товарищ и эльтерман, Ганс Бринке, доктор Стопиус были также тайными зачинщиками, равно как и конректор Расциус. Они-то и составили себе партию из бюргеров, которые пристали к ним. После этого восстание продолжалось.

Во-первых, в этот же самый вечер магистрат вынужден был собраться в акцизной лавке и обещать в следующее же утро, в понедельник, под клятвою уничтожить запрещение. Так и произошло. А между тем они заняли все городские ворота, так что никто не мог выйти. Утром, когда колокол ударил 8 часов, собрался магистрат, а тем временем тот реформатор Гизе велел созвать всех бюргеров на рынок со знаменами от кварталов, которые несли пред ними со свистом и с барабанным боем. Там они на скорую руку выбрали себе начальников, квартирмейстеров и румор-мейстеров, подняли по улице страшный шум, свист и барабанный бой. Тогда же были выбраны 16 человек, которые должны были с копьями и дубинами явиться пред магистратом; всеми ими предводительствовал Гизе. Тогда и началась капитуляция и переговоры (мы говорим это вообще) с магистратом. Магистрату предложили целую кучу условий, на которые он против свой воли должен был согласиться, а переговоры длились 14 дней. Волей неволей магистрата должен был на все согласиться, чего они только ни захотели, а между прочим они отворили городские ворота, так как захватили все ключи от ворот и касс, также и протоколы.

Так как дом бургграфа был разграблен, то ему следовало бы начать с ними дело под собственною печатью и рукоприкладством, но как только отворились ворота, он убежал из города в замок, начал иск пред кардиналом против магистрата и общины на сумму 10000 гульденов, так как, по его словам, он потерпел убытку на 2000 талеров, да еще и за различные потерпенные им несправедливости. Кардинал признал справедливость иска и требования. Тогда Гизе апеллировал со стороны общины королю Стефану. Отто Кане, магистратский секретарь, смещенный магистратом по желанию общины, выехал из города в Трейден. Они обвинили также Иоанна Тастия в том, что он, будучи депутатом от города, действовал не по инструкции, а сделал лживые донесения, что он совершил crimen peculatus и обобрал общину, будучи фохтом. Тастий, заметив, что они хотят против него прибегнуть к насилию, убежал из города в замок.

Так как кардинал выехал из Ливонии, а король Стефан был в Гродне, то там и пришлось подавать и апелляцию против бургграфа и как-нибудь оправдать мятеж. Тогда община, или скорее Гизе, выбрал несколько доверенных лиц, который ему были тайными советчиками по делам восстания. Выбрали лицентиата Каспара Турбана, который жил в доме Николая Фике и которого уже давно наметили для этой цели и нотариуса Мартина фон Клеве, и вместе с двумя лицами от общины, Госсеном Парбасом и Гейнрихом Виге, послали к королю. Магистрат же послал меня недостойного, так как я в то время уже был бургомистром, и со мною послал синдика доктора Веллинга и Каспара Дреллинга вмести с секретарем Давидом Гильхеном (он заболел и остался в Вильне). Мы прибыли в Гродно, где в то время был король, но должны были там ждать несколько недель, пока не возвратился кардинал из Вильны, и только тогда мы получили аудиенцию у короля. Когда мы пришли, то там уже нашли бургграфа Николая Экке, Иоанна Тастия, пастора Юргена Нинера и Отто Кане, секретаря. Они просили коротко: чтобы их восстановить в должностях, негодяев наказать и пощадить невинных; город же за возмущение отвечать не может.

Лицентиат Турбан представил длинную обвинительную жалобу, целую книжку от имени общины против изгнанных (exules) и тогда магистрат представился пред королем и сенаторами. Изгнанные просили себе копию с жалобы, чтобы отвечать на нее. Доктор Веллинг должен был говорить от магистрата, но не посмел, боясь общины, и таким образом я должен был говорить по-немецки и просил копии с жалобы, которая и была нам дана. Тогда изгнанные дали ответ. Если жалоба была злокознена, то и ответ не уступал ей. Мы от имени магистрата, при вторичном представлении, просили его кор. величество не наказывать город из-за каких-нибудь злоумышленников, но устроить дело таким образом, чтобы все привилегии города остались неприкосновенными.

Король с сенаторами уважили нашу жалобу и ответили таким образом: его кор. величество выслушал обвинения и защиту; как вы там себе хотите, а мы вам приказываем и повелеваем, чтобы вы все, что во время мятежа пришло в неустройство, привели в порядок, потерпевших оскорбления и убытки удовлетворили, и сами уладили бы все это дело между собою. Если это случится и окажется нужным кое-что переменить, мы, если вы самолично хлопотать за это будете, в справедливости вам не откажем. А так как ваш мятеж зашел слишком далеко, и принял размеры, которые не могут быть терпимы, то зачинщики восстания должны явиться, чтобы дать надлежащий ответ в своих поступках. Этих-то вы должны побудить и принудить явиться сюда. Если вы исполните это, то можете надеяться на нашу королевскую милость, как и прежде, если же нет, то будете ввержены в большую нужду и опасность с вашим добром и имуществом.

Таково было содержание королевского ответа. Этот-то ответ мы и передали магистрату и общине, после чего в скором времени в Ригу явился королевский секретарь, принесший с собою два позыва (citationes) к суду, которые тоже были переданы магистрату.

Ганс Бринке и Мартин Гизе обвинялись в уголовном преступлении: они были главными зачинщиками смятения и имели сношения с чужеземными монархами. Секретарь потребовал от магистрата и общины ответа: будут ли обвиняемые представлены королевскому суду (компарированы) или нет? Магистрат объявил, что будут. Община же объявила чрез старого эльтермана Ганса Фридаха, что община не хочет и не может выдать названных обвиняемых. Секретарь протестовал против этого и увещевал передумать; но об этом община и слышать не хотела.

In termino (т. е. по истечении срока, в который обвиняемые должны были явиться к суду) они были осуждены королем Стефаном к смертной казни с конфискованием их имущества. Но как только секретарь выехал из Риги, как в публичном рейхстаге пред Ивановым днем началось снова смятение. Как раз в то время, когда магистрат разбирал спорные дела, врывается в магистрат Гизе с толпою мятежной черни, велит всем молчать и начинает дерзостно жаловаться на бургомистра Берга. Община обвиняла Берга в воровстве, и требовала, чтобы его сейчас же предать пытке, без всякого разбирательства и спросов: община-де уж ответит за это (да, держи карман!). На ночь в ратуше должен был оставаться доктор Веллинг. Между тем, они напугали фохта Иоанна Тастия, что ночью нападут на замок, а его будут пытать. Добрый человек думал избежать такой опасности, скрывшись из замка, и действительно убежал оттуда, но у мятежников были караульные в лодках: те его поймали на Двине и ночью заключили в тюрьму. Утром мятежники представили Тастия в магистрат и требовали, чтобы магистрат тотчас же приказал палачу пытать его. Так как магистрат не хотел согласиться на это, то они заставили палача пытать несчастного и мучили его пока он не сказал им всего, чего они только ни пожелали, что он хотел изменить церкви, делал фальшивые реляции и еще много другого, что все было неправда. Чтобы освободиться от пытки, он во всем соглашался с ними и показал на доктора Веллинга. Тогда мятежники потащили на пытку и Веллинга. Тот, желая лучше умереть, чем подвергаться мучениям, сказал им все, чего они только желали, но относительно церквей сказал, что невиновен: потому что герцог курляндский советовал городу не начинать никакого спора с королем из-за церкви.

Но к чему это повело? Мятежники принудили магистрат дать приговор по этому насильственному мятежному процессу, как будто обвиняемые были виновны на самом деле.

Я подал и заявил письменно свой голос, что весь процесс и все показания по оному следует передать на суждение беспристрастных университетов. Так как это оказалось невозможным, то я решился выехать из города, но, впрочем, оставался в городе хлопотать, чтобы как-нибудь освободить Тастия и доктора Веллинга. Хотя Веллинг и был осужден на казнь, но мне удалось спасти ему жизнь. Я даже успел выхлопотать ему позволение переехать домой. Из-за этого бунтовщики чуть не перерезались между собою. И все-таки после они вытащили его из дому и невинно казнили.

Это все было делом Клауса Фике (да простить ему это Бог!). Я же выехал из города, так как не мог жить среди такого управления. Отто Меппен и Эверт Гаусман также выехали. Вскоре после этого прибыл от короля гонец и принес решение, что Гизе и Бринкен должны быть объявлены изгнанниками и что магистрат и община должны выполнить приговор. На это магистрат был принужден ответить, что он не в состоянии выполнить приговора, так как община арестовала у него меч. Тут, как говорится, и стали волы на горе. На это король написал к генерал-комиссару Пэнкославскому, чтобы немедленно переписать всех ландзассов (т. е. поставить на военное положение) и построить на Двине блокгауз. Это и было исполнено, а король послал ратных людей в страну, чтобы они водворили порядок в городе. Тогда бунтовщики употребили уловку и прибегли к герцогу курляндскому, который написал Отто фон Меппену, бургомистру Эверту Гаусману и мне в Дален, чтобы вместе с ним приехать в город и попытаться на соглашение с общиною. Но мы потребовали от герцога, чтобы в случае невозможности оставаться нам в городе, он обеспечил нам свободный выезд из него. Герцог написал им об этом; но те не соглашались на обеспечение. Было ясно, ото у них было на уме по отношению к нам. Но герцог обещал нам своею княжескою честью, что если никакого соглашения не состоится, то он нас вышлет из города безопасно назад. Мы бы охотно приняли княжеское обеспечение, если бы договор о соглашении не был уже заранее составлен, а этим договором все отклонялось и уничтожалось. Мошенники понимали это гораздо лучше, чем герцог курляндский. Я могу сказать по правде: курляндский канцлер и господин Эверт и его советники еще живы и были свидетелями того, как я уговаривал герцога хорошенько обдумать все дело, чтобы не подвергнуться опасности ни ему самому, ни городу. Правда, он вздыхал об этом; но мои убеждения успеха не имели. Договор был заключен в том смысле, как его велел написать герцог и отослан с нарочным к королю. Но решение, последовавшее за тем, было неприятно и для герцога и для города.

Герцогу было написано, что его к. в. очень удивляется, как это так герцог, будучи ленным князем, осмеливается просить его к. в. об уничтожении королевских декретов, которые должны быть священны, и притом просить за убийц, которые пролили столь бесчеловечно кровь таких знатных и заслуженных людей, и поэтому пусть он, герцог, подумает иначе по этому делу.

Город же получил решение, что пусть они и не просят о милости, так как должны были раньше безусловно сдаться на королевскую милость. Такое решение показывало, что тут не обойдется без кровавого наказания, тем более, что сам король гневно выразился: «Ах, добрые люди! Живодеры погибнут, это также верно, как я жив. Кровь убитых не останется без отомщения!»

Еще прежде, еще до прихода ответа короля, негодяй Гизе со своими советчиками и соучастниками, как-то: со своим братом Гансом, кассовым писцом, и Гансом Зенгейзеном от малой гильдии и Альбрехтом Мюллером, якобы со стороны дома черноголовых, отправился в Швецию искать там защиты у короля. Чего он искал в Швеции так это, конечно, понятно всем разумным людям. Когда у него там потребовали кредитива, то он отвечал, что у него «нет на этот раз, но в случае нужды может его достать без всякого труда».

Так как король шведский хорошо знал о смятении в Риге, то и отослал Гизе к своему брату, герцогу Карлу, который и дал ему аудиенцию, как о том мне после сообщали Ламберт Врадер и королевский секретарь Иоанн Вильдбергер. Гизе с товарищами сказали, что они посланы от общины, именно 40 почетнейшими лицами, которые в настоящее время управляют и смотрят за порядком в городе, и жаловались королю, что король польский все печати и грамоты, данный его предками как рыцарству, так и городу, уничтожил, отнял от города все его прежние привилегии, хочет искоренить лютеранскую веру и ввести другую, именно папскую и т. п., сказали, что некоторые изменники в сообщничестве с магистратом и управлением содействовали перемене религии передачею церквей, за что и получили уже достойное возмездие, в настоящее же время вдруг под носом у них выстраивают блокгауз, чтобы не мог к ним проникнуть ни один немец, а те, которые находятся в городе, должны страдать, поэтому они теперь просят о помощи, обещая с рыцарством сражаться за короля шведского до последней капли крови.

После этого рассказа герцог Карл объявил им, что ему чрезвычайно жалко видеть их в такой нужде, и посоветовал, что прежде всего город должен достигнуть общего единодушия, а если будет нужно, то он, герцог, им охотно поможет письмами и другими средствами. После того герцог расспрашивал частным образом Гизе об измене в городе, а так как до Риги расстояние большое, то говорил герцог, им следует продержаться в городе собственными силами. На это сей надменный, дерзкий негодяй Гизе, отвечал, что он все расскажет его милости без всякой утайки: город хорошо снабжен порохом и свинцом, хорошими огнестрельными орудиями и другим ручным оружием; бюргеры, слава Богу, богаты, а город еще никогда не бывал в такой крайности, чтобы у него не нашлось нескольких сотен ластов ржи, а других хлебов так наверно 1000, кроме того бюргеры запаслись продовольствием на два года, у города великолепные доходы от портория, акциза и ландфохтейства, так что в мирное время город имеет по крайней мере 40000 талеров доходу; в случае нужды можно во всякое время иметь в распоряжении четыре, или пять сотен кнехтов, а к этому можно еще прибавить 4 или 5 сотен бюргеров и гезелей, здоровенных носильщиков с 300, и еще много сотен крестьян, для которых в городе постоянно держатся хорошие ружья и ручное оружие; вообще, ни в чем недостатку не будет, а потому город нельзя будет взять в течении 4, или 5 лет, если только можно будет понадеяться на подмогу, столько у них в распоряжении людей! После этого герцог великолепно угощал их, переговорить с ними за столом обо всем подробно и выслушал их, хотя в душе своей и не одобрял их измены. А когда Гизе, весь пропитанный изменой, стал оправдываться в убийстве невинных людей, то герцог Карл сказал: «Когда дьявол хочет обделать что-нибудь в свою пользу, то употребляет для этого обыкновенно или попов, или писцов». Кто знает, не подразумевал ли он под этими словами и самого изменника Гизе?

Это произошло в 1586 году. Между темь из Польши пришло известие, что король Стефан скончался, а старая польская королева и другие сенаторы писали, что король шведский пришлет посольство, чтобы рекомендовать польским сословиям молодого принца Сигизмунда (Иоанна, его сына) к выбору в польские короли. Когда наступило время выборов, то Гизе и его сообщникам, было приказано бросить все и убираться по добру, по здорову из Швеции. Таким образом, кончилось их дело, и Гизе со своими помощниками должен был отступить.

Но не смотря на это, негодяй не струсил, возвратился снова в Ригу и был снова принят своими соучастниками и единомышленниками, хотя магистрат и расспрашивал его чрез эльтерманов и старшин кто его посылал в Швецию, чего ему там было нужно и зачем возвратился сюда? Это хотел знать магистрат. На это он ответил прямо, что он поехал туда потому, что видел гнев польского короля, желавшего обложить город. Он поэтому хотел просить у шведов совета, а, в случае нужды, и помощи. После этого его спросили, сделал ли это он по собственному побуждению, или же по воле других? На это Гизе ответил, что сначала посоветовался с другими. Магистрат потребовал, чтобы он назвал этих других, но он ответил, что это совершенно не нужно. Если бы в то время у магистрата были развязаны руки, то, конечно, там знали, как надо расправиться с такой шельмой; но когда магистрат потребовал от эльтермана и старшин арестовать Гизе, то те не хотели согласиться на это, а сказали, что это надо прежде обсудить пред общиной, в зале гильдии. И хотя было немало честных бюргеров, которые понимали все дело и желали, чтобы приговоренный к изгнанию эльтерман Ганс Бринкен и его бездельный товарищ Гизе были изгнаны из города; но Бринкен напоил в своем погребе нескольких негодяев, которые и подняли мятежным образом страшный крик. Они никоим образом не соглашались изгнать Гизе из города, хотели стоять за него своею жизнью и имуществом. Тогда доктор Стопиус, говоря правду, подкрепил их, заявив, что если Гизе отвечает за все это, то пусть остается, магистрат тут ни при чем. Таким вот образом город и остался под мятежом, пока наконец волею Божьего не был избран в польские короли молодой шведский принц Сигизмунд. Теперь бунтовщикам пришлось плохо, так как они хорошо знали, что именно теперь выйдет наружу все, что они замышляли в Швеции.

Так как в день избрания произошли несогласия и некоторые требовали, чтобы в короли был избран сын старого императора Максимилиана, не смотря на то, что сенаторы получили грамоты и письма под 8 печатями, что государем должен быть выбран и признан не кто иной, как только молодой шведский принц, и это было уже объявлено публично с пушечного пальбою, но все-таки бунтовщики послали тайком к Максимилиану своего адвоката Освальда Грилле, без всякого разрешения и согласия на то магистрата, с предложением взять город под императорскую власть. Тогда то стало ясным, чего они боялись. С грамотою от польских сословий, что Сигизмунд должен быть признан законным государем, в Ригу прибыл с избирательная сейма секретарь шведского посольства Иоанн Внльдбергер и потребовал от города суммы денег. Когда ему заявили о несостоятельности города, он прямо упрекнул, что рижане только прикидываются бедняками, так как город перед тем хвастал королю, что у него 40000 талеров годового дохода. Теперь стало очевидным, какою ложью хотел провести короля шельма Гизе.

Когда король Сигизмунд прибыл в Польшу и был коронован, а Максимилиан, который со своими сообщниками хотел отнять корону у означенного Сигизмунда, был разбит и заключен в Прютцене, и когда король назначил первый сейм после празднества коронования, город Рига получил королевский позыв к суду именно по тому поводу, что те шельмы хотели передать город шведам. Тут-то у бюргеров открылись глаза: решились отправить послов на сейм с просьбою, чтобы в Ригу были присланы комиссары, которые бы привели все в порядок и восстановили спокойствие в городе.

Сейм назначил комиссарами: Северина Бонара, краковского каштеляна, и Льва Сапегу, великого канцлера литовского; они-то и должны были потушить восстание. Как только бунтовщики проведали про это назначение, сейчас же подняли страшный шум в городе, так что многие уснуть даже не могли, и стали обсуждать, как бы это им (комиссарам) захлопнуть ворота под носом, да собрать побольше народу на валы и стены, чтобы весь город подвести под закон о проскрипции (лишению покровительства закона). Они думали, что после такого поступка и хорошие люди, и негодяи умилостивят короля. Но Господь Бог, хранящий своих верных рабов, устроил так, что в это самое время в город прибыл полковник Юрген Фаренсбах, возвращавшийся с варшавского сейма. Мы, чрез секретаря Давида Гильхена, уговорили его, чтобы он, не взирая на опасность, отправился на рынок с людьми, которые были с ним, а также с городскими кнехтами, к которым мы еще прибавили 150 солдат и более двухсот бюргеров. Мы привезли нисколько полевых пушек и принудили мятежников поклясться и обещать, что они будут спокойно вести себя, примут комиссаров и покорятся воле его кор. величества, дабы юстиция могла действовать беспрепятственно.

Язык сайта
Новости сообщества
Наши проекты
Поиск по сайту
Поиск по сайту www.dorpat.ru
Телепрограмма
Вход на сайт
Радиостанции Тарту
Радиостанции Тарту
Праздники Эстонии
Праздники Эстонии
Статистика сайта


Участник Премии Рунета 2012
Яндекс.Метрика

Каталог@Mail.ru - каталог ресурсов интернет


www.copyright.ru